Примавера вернулась.
Ты, наверное, помнишь тот день, Китаро?
Осталось совсем немного. У каждого из нас свои призраки.

Всегда твой
Мерсо.



Осталось одиннадцать дней, Ренджи.
Из множества лет, что мы знаем друг друга, это будет год, отмеченный особым образом - я признала, что для меня это слишком.

ЛУИ БРАЙЛЬ: ПРИКОСНОВЕНИЕ ГЕНИЯ

Петр Минин

Письмо как способ передачи информации традиционно делится на три вида: пиктографическое, идеографическое и фонетическое.

Самое древнее - пиктографическое (рисунчатое), корни которого уходят в глубь веков - куда-то к наскальным рисункам первобытных людей. Следующий этап развития письменности идеографическое (или иероглифическое) письмо. Появление иероглифов датируется III тысячелетием до нашей эры. Фонетическое письмо возникает еще позже - в самом конце II тысячелетия до нашей эры. Все алфавиты разнятся по начертанию и наименованию букв, но построены по одному буквенно-звуковому принципу.

Чтобы читать письмена - и рисунки, и иероглифы, и буквы - необходимо их видеть. Как же быть слепому человеку?

Или другими словами, существует ли система нотации, которая могла бы передать все богатство человеческой культуры, но не через зрение, а как-то иначе?

Как выяснилось, иной путь не только существует, но и является филогенетически более древним, чем зрение, это - осязание.

Осязание присуще всей коже, но наиболее чуткими являются подушечки пальцев, там на единицу поверхности приходится гораздо больше нервных окончаний, чем где-либо.

История сохранила упоминания о существовавших в древности, но позднее забытых, рельефных шрифтах из дерева или металла, которыми пользовались незрячие люди. Сведения о возрождении рельефных шрифтов относятся к XVII-XVIII векам.

На несколько веков растянулся процесс выработки наиболее удобной системы передачи информации, воспринимаемой осязанием. Пробовались разные варианты: курсивый, разрезной, игольчатый и другие рельефные шрифты, накапливались навыки и опыт, пока, наконец, Луи Брайль не осуществил качественный скачок.

Как всегда гений опередил свое время: признание и понимание свершенного им пришло гораздо позднее, когда земной путь Луи Брайля был уже завершен. Но даже и сейчас полнота его озарения осознается лишь частично. Разработанная им шеститочечная система сопоставима с магическими гексаграммами "Книги Перемен"!

ПРОРОКИ И ПРЕДТЕЧИ

В 1749 году Дени Дидро написал и анонимно опубликовал свое известное произведение "Письмо о слепых для назидания зрячих", за которое на три месяца был заточен в Венсенский замок. Оно не только произвело сильное впечатление на современников, но и имело своеобразный исторический резонанс, заставляя все большее и большее количество умных людей задумываться о проблемах их незрячих сограждан.

Одним из таких задумавшихся был молодой гражданский служащий Валентин Гаюи (1745-1822), по-видимому, имевший не только доброе сердце, но настоящий талант организатора.

Он был сыном крестьянина-ткача из Пикардии. Проучившись несколько лет в монастырской школе, Валентин вместе со старшим братом Рене продолжил образование в Париже. Молодой человек пытался заниматься общественной благотворительностью, посещал заведение для глухонемых, основанное монахом де Лепэ, и даже помогал ему их обучать.

В 1771 году Гаюи глубоко возмутило зрелище бесстыдной эксплуатации слепых во время парижской ярмарки, где в одном из балаганов их заставляли, надев картонные очки, играть на поломанных или расстроенных инструментах по перевернутым вверх ногами нотам. Именно тогда, по его словам , решил он посвятить себя делу служения слепым.

Датой основания Королевского института для слепых принято считать 1874 год, хотя в это время просто начались занятия Гаюи с нищим слепым юношей Франсуа Лезюэром. Сперва Гаюи обучал его игре на клавикордах и проводил с ним устные беседы, но позднее решил ознакомить любознательного ученика с обыкновенной письменностью, приняв меры для того, чтобы она была доступна осязанию.

12 февраля 1785 года Гаюи доложил о своем .удачном опыте занятий с Франсуа французской Академии наук. Этот опыт был признан "исторически обоснованным". О начинании заговорили столичные газеты. Различные общественные учреждения и организации принялись наперебой высказывать "делу просвещения слепых" горячее сочувствие. Между тем Франсуа Лезюэр на улицах Парижа собрал одиннадцать нищих слепых ребят и привел их к Гаюи учиться. Так и возникла школа, которую Гаюи назвал "Ателье слепых трудящихся". На ее содержание стали поступать пожертвования вещами и деньгами.

Когда успех начинания сделался очевидным, "Филантропическое общество" предложило принять школу на свой бюджет, а потом исхлопотало Валентину Гаюи и уже 24 его ученикам прием у короля Людовика ХVI, который нарек "Ателье" "Королевской школой слепых" и учредил для учащихся 30 казенных стипендий. В этой школе Гаюи продолжил обучать незрячих чтению, используя выпуклые, увеличенные и стилизованные буквы обычного латинского алфавита. Первые книги для слепых были немногочисленны, громоздки и очень дороги. Тем не менее, буквы и слова в них, которые с трудом разбирали незрячие ученики, не умевшие пока писать, пробуждали у них жажду дальнейших знаний. Валентин Гаюи заложил основу для решительного шага вперед.

ЛУИ БРАЙЛЬ

Этот шаг представляло сделать замечательному человеку - Луи Брайлю(1809-1852), потерявшему зрение в результате нелепой случайности. Он родился в семье шорника, в маленькой деревушке Кувре к востоку от Парижа. Едва научившись ходить, он проводил дни напролет в мастерской отца, играя с обрезками кожи. В возрасте трех лет, вертя в руках нож, он неловким движением выколол себе глаз. Инфекция распространилась на второй глаз, и к пяти годам Луи полностью ослеп.

Родители стремились дать мальчику образование и делали все от них зависящее для его развития. Луи стал посещать деревенскую школу и благодаря живому уму и великолепной памяти хорошо учился. Отец научил его читать, забивая в доску гвозди, образовывавшие очертания букв.

Деревенский учитель, однако, решил, что Луи необходимо получить специальное образование, и в 1819 г. в возрасте 10 лет он был отправлен в Королевский институт для слепых в Париже. Институт помещался тогда в тесном, сыром, губительном для здоровья помещении (в дальнейшем многие из слепых учеников, в том числе и сам Брайль, заболели туберкулезом).

Новый ученик оказался исключительно одаренным.

В 1821 г. отставной капитан артиллерии Шарль-Мари Барбье де ля Серр ознакомил слепых учащихся со своей системой "звукового", или "ночного", письма, разработанной им для того, чтобы солдаты могли составлять и читать донесения в ночное время. Это была фонетическая система, в которой выпуклые точки, расположенные в две колонки по шесть, представляли различные звуки.

Луи Брайля, которому тогда было лишь 12 лет, не удовлетворила система Барбье: слишком много точек, не соблюдается правописание, нет математических символов и нотных знаков. Но идея использования выпуклых точек ему понравилась..

Днем он регулярно посещал занятия, а вечерами разрабатывал более эффективную систему чтения и письма для слепых и экспериментировал с ней. В летние каникулы, которые он проводил с родными в любимом Кувре, крестьяне часто видели, как он, сидя на обочине дороги, прокалывал иглой листок плотной бумаги.

Луи не было и 16 лет, когда в конце 1824 г. его осенила гениальная идея - создать условный алфавит из различных комбинаций шести рельефных точек, расположенных в две колонки по три.

В этой системе возможны в целом 63 перестановки. Расстояние между двумя точками Брайля 2-2,5 мм, и для прочтения текста "читатель" проводит кончиками пальцев по выдавленным строчкам.

В 1829 г. Луи Брайль опубликовал небольшой труд с изложением своей системы, которую он дополнил знаками препинания, цифрами и нотными знаками. Окончательный вариант его рельефно-точечного шрифта увидел свет в 1837 г.

Изобретение Брайля было с энтузиазмом встречено учениками и слепыми коллегами в Королевском институте, где он теперь преподавал, и его шрифт был немедленно принят за основу, поскольку он оказался гораздо удобнее классической системы рельефного воспроизведения латинских букв.

Однако Барбье де ля Серр, завидуя молодому изобретателю, продолжал добиваться принятия своего "звукового письма", тогда как зрячие преподаватели школы предпочитали обычные буквы в рельефе и противились использованию слепыми иного шрифта. Позже предлагались другие системы выпуклого письма вместо системы Брайля, в том числе нью-йоркская точечная система и система Муна.

Несмотря на слабое зрение и большую нагрузку (с 1828 г. он преподавал географию, алгебру, а затем и музыку, работая одновременно органистом в парижской церкви Сен-Николя де Шан), Луи Брайль продолжал добиваться признания и широкого распространения своей системы.

Постепенно его шрифт был принят во всем мире. И таким образом, этот скромный, исполненный сострадания к людям человек - все, кто знал его, отмечали его доброту - оказал громадную услугу слепым всего мира.

Шрифт Брайля, используемый ныне для передачи знаний во всех областях деятельности человека, одинаково доступен и ученым, и рядовым людям. Современное электронное оборудование позволяет переводить на шрифт Брайля обычное письмо, но и первоначальный этот шрифт и по сей день верно служит людям.


СИСТЕМА БРАЙЛЯ В РОССИИ

В России брайлевский алфавит появился во второй половине XIX столетия. Первым русским незрячим, изучившим систему Брайля, был Денис Михайлович Оболенский (1844-1918). Отец его принадлежал к старинному роду князей Оболенских, но разорился и поступил на службу в одно из московских ведомств.

Денис, потерявший зрение в 7 лет после неудачного лечения, к 10 годам уже понял, что в родительском доме он лишний. Отец просто не обращал на мальчика никакого внимания, а мать говорила всем, что, как только тот подрастет, отправит его жить в монастырь. От этой участи спас Дениса молодой студент, немец, по фамилии Руп. Руп оказался просто кладезем сведений о выдающихся европейских слепых: его о рассказы о известном слепом педагоге Иоганне Кни, о незрячем депутате бельгийского парламента Роденбахе, и, наконец, о слепом короле Георге V, вступившем на престол Ганновера в 1851 году и оказавшемся конституционным правителем не хуже прочих, произвели и на мальчика, и на родителей сильное впечатление. Мать Дениса, правда, возражала, что в России, слава Богу, правит один государь-император, а не короли в каждом городе, немецких же и прочих конституций нет и в заводе, но на Михаила Оболенского, слова Рупа, по видимому, подействовали и он попросил студента давать Денису хоть какие-нибудь уроки. К сожалению, эти уроки немецкой грамоты (по системе Гебольда) продолжались не очень долго, так как Руп должен был возвращаться в Германию. Горю мальчика не было границ! Чтобы утешить ребенка, дядя его, человек состоятельный , предложил средства на поездку Дениса вместе с отцом и матерью в Германию. В 1857 году семья Оболенских выехала из России.

В Германии , в Гейдельберге, в том же пансионе, где остановились Оболенские, проживала старушка-англичанка Сперлинг с двумя дочерьми. Ее умерший сын был слепым. Сперлинг выписала для Дениса из Парижа "доску Брайля" и французский букварь. Дочери ее обучили мальчика письму и чтению по-французски, затем по-английски и далее по-немецки.

Еще через несколько лет Оболенскому захотелось адаптировать систему Брайля к родному языку. Руководствоваться при этом он пытался фонетическим сходством произношения. Составленный им в 1861 году русский алфавит Брайля, с тем алфавитом, который впоследствии получил распространение в России, был схож более чем наполовину.

В середине 70-х годов была сделана еще одна попытка перенести систему Брайля на русскую почву. Создателем второго алфавита был член Совета "Человеколюбивого общества" А.В.Полежаев.

Но окончательный вариант, введенный в практику в 1881 году Мариинским попечительством был разработан тифлопедагогом Е.Р.Трумберг и директором Дрезденского института слепых г. Бютнером.

Первые не рукописные, а типографские издания брайлевских книг в России осуществила на свои личные средства Анна Александровна Адлер. Вот как отозвался на это событие "Русский Слепец": "В Москве одна молодая благотворительница, г-жа А.А. Адлер решилась содействовать к скорейшему доставлению русским слепым детям отпечатанных точечным шрифтом книг для чтения. <…>. Еще зимою 1884 г. она изучила разные методы Брайлевского печатания и выписала из-заграницы пресс, шрифт и другие принадлежности типографии. За неимением знакомого с делом наборщика, она стала набирать сама, при содействии своих подруг. Сама же она, посредством ручного пресса, отпечатала все набранное. <…> Таким образом, г-же Адлер удалось напечатать, в количестве 100 экз., первую русскую книгу по системе Брайля, под названием "Сборник статей для детского чтения, посвященный слепым детям". Новая книга красноречиво доказывает, какие замечательные результаты могут быть достигаемы отдельными частными лицами, когда они исполнены чувства сострадания и любви к страждущим ближним…<…>. Изданный сборник продается по 3 руб. за каждый экземпляр."

Известный глазной врач, секретарь Одесского отделения попечительства о слепых Г.А.Миткевич открыл брайлевскую типографию в Одессе и к лету 1889 г. выпустил книгу стихотворений А.В.Кольцова и принялся за издание Н.В.Гоголя.

Однако растущий спрос на подобные книги сподвигнул и петербургских чиновников на открытие в здании Александро-Мариинского училища типографии брайлевской печати. И с января 1898 года начал выходить первый в России журнал по Брайлю под названием "Досуг слепых".

В 1924 г. было предпринято издание первых советских книг по системе Брайля. Легко догадаться, что ими были произведения В.И.Ленина.

В 1936 году при учебно-педагогическом издательстве в Москве была создана редакция литературы для слепых. В это время в связи с введением всеобуча началось массовое обучение системе Брайля взрослых неграмотных слепых и поэтому редакция в основном занималась учебниками для начальной школы и пособиями для ликвидации неграмотности.

Примерно тогда же в союзных и автономных республиках было введено обучение слепых на национальных языках, что привело к созданию украинского, татарского, грузинского, узбекского и других брайлевских алфавитов.

К 1965 году по системе Брайля в издательстве "Просвещение" были изданы все основные произведения К.Маркса, Ф.Энгельса, В.И.Ленина, Программа КПСС, материалы соответствующих съездов и пленумов ЦК КПСС.

Общий тираж книг для незрячих читателей, изданный за двадцать послевоенных лет составил около 2 миллионов экземпляров (3470 наименований).

BIOGRAPHY

Oscar Wilde’s rich and dramatic portrayals of the human condition came during the height of the Victorian Era that swept through London in the late 19th century. At a time when all citizens of Britain were finally able to embrace literature the wealthy and educated could only once afford, Wilde wrote many short stories, plays and poems that continue to inspire millions around the world.

By the time William Wilde, Oscar’s father, was 28, he had graduated as a doctor, completed a voyage to Madeira, Teneriffe, North Africa and the Middle East, studied at Moorfields Eye Hospital in London, written two books and been appointed medical advisor to the Irish Census of 1841. When the medical statistics were published two years later they contained data which had not been collected in any other country at the time, and as a result, William became the Assistant Commissioner to the 1851 Census. He held the same position for the two succeeding Censuses and, in 1864, he was knighted for his work on them. When William opened a Dublin practice specializing in ear and eye diseases, he felt he should make some provision for the free treatment of the city's poor population. In 1844, he founded St. Mark's Ophthalmic Hospital, built entirely at his own expense.

Before he married, William fathered three children. Henry Wilson was born in 1838, Emily in 1847 and Mary in 1849. To William's credit, he provided financial support for all of them. He paid for Henry's education and medical studies, eventually hiring him into St. Mark's Hospital as an assistant. Sadly, Mary and Emily, who were raised by William's brother, both died in a fire at the ages of 22 and 24.
Oscar's mother, Jane Francesca Elgee, first gained attention in 1846 when she began writing revolutionary poems under the pseudonym "Speranza" for a weekly Irish newspaper, The Nation. In 1848, as the country's famine worsened and the Year of Revolution took hold of Europe, the newspaper offices were raided and had to close. Jane, who was also a gifted linguist with working knowledge of the major European languages, went on to translate Wilhelm Meinhold's gothic horror novel “Sidonia the Sorceress.” Oscar would later read the translation with relish, and draw on it for the darker elements of his own work.

Jane's first child, William "Willie" Charles Kingsbury, was born on September 26, 1852 and her second, Oscar Fingal O'Flahertie, on October 16, 1854. The daughter she had longed for, Isola Emily Francesca, was delivered on April 2, 1857. Ten years later, however, Emily died from a sudden fever. Oscar was profoundly affected by the loss of his sister, and for his lifetime he carried a lock of her hair sealed in a decorated envelope.

Willie and Oscar attended the Portora Royal School at Enniskillen, where Oscar excelled at studying the classics, taking top prize his last two years, and also earning a second prize in drawing. In 1871, Oscar was awarded the Royal School Scholarship to attend Trinity College in Dublin. Again, he did particularly well in his classics courses, placing first in his examinations in 1872 and earning the highest honor the college could bestow on an undergraduate, a Foundation Scholarship. In 1874, Oscar crowned his successes at Trinity with two final achievements. He won the college's Berkeley Gold Medal for Greek and was awarded a Demyship scholarship to Magdalen College in Oxford.
Oscar's father died on April 19, 1876, leaving the family financially strapped. Henry, William's eldest son, paid the mortgage on the family's house and supported them until his sudden death in 1877. Meanwhile, Oscar continued to do well at Oxford. He was awarded the Newdigate prize for his poem, “Ravenna,” and a First Class in both his "Mods" and "Greats" by his examiners. After graduation, Oscar moved to London to live with his friend Frank Miles, a popular high society portrait painter. In 1881, he published his first collection of poetry. “Poems” received mixed reviews by critics, but helped to move Oscar's writing career along.

In December 1881, Oscar sailed for New York to travel across the United States and deliver a series of lectures on aesthetics. The 50-lecture tour was originally scheduled to last four months, but stretched to nearly a year, with over 140 lectures given in 260 days. In between lectures he made time to meet with Henry Longfellow, Oliver Wendell Holmes and Walt Whitman. He also arranged for his play, “Vera,” to be staged in New York the following year. When he returned from America, Oscar spent three months in Paris writing a blank-verse tragedy that had been commissioned by the actress Mary Anderson. When he sent it to her, however, she turned it down. He then set off on a lecture tour of Britain and Ireland.

On May 29, 1884, Oscar married Constance Lloyd. Constance was four years younger than Oscar and the daughter of a prominent barrister who died when she was 16. She was well-read, spoke several European languages and had an outspoken, independent mind. Oscar and Constance had two sons in quick succession, Cyril in 1885 and Vyvyan in 1886. With a family to support, Oscar accepted a job revitalizing the Woman's World magazine, where he worked from 1887-1889. The next six years were to become the most creative period of his life. He published two collections of children's stories, “The Happy Prince and Other Tales” (1888), and “The House of Pomegranates” (1892). His first and only novel, The Picture of Dorian Gray, was published in an American magazine in 1890 to a storm of critical protest. He expanded the story and had it published in book form the following year. Its implied homoerotic theme was considered very immoral by the Victorians and played a considerable part in his later legal trials. Oscar's first play, “Lady Windermere's Fan,” opened in February 1892. Its financial and critical success prompted him to continue to write for the theater. His subsequent plays included “A Woman of No Importance” (1893), “An Ideal Husband” (1895), and “The Importance of Being Earnest” (1895). These plays were all highly acclaimed and firmly established Oscar as a playwright.
In the summer of 1891, Oscar met Lord Alfred 'Bosie' Douglas, the third son of the Marquis of Queensberry. Bosie was well acquainted with Oscar's novel “Dorian Gray” and was an undergraduate at Oxford. They soon became lovers and were inseparable until Wilde's arrest four years later. In April 1895, Oscar sued Bosie's father for libel as the Marquis had accused him of homosexuality. Oscar withdrew his case but was himself arrested and convicted of gross indecency and sentenced to two years hard labor. Constance took the children to Switzerland and reverted to an old family name, “Holland.”

Upon his release, Oscar wrote “The Ballad of Reading Gaol,” a response to the agony he experienced in prison. It was published shortly before Constance's death in 1898. He and Bosie reunited briefly, but Oscar mostly spent the last three years of his life wandering Europe, staying with friends and living in cheap hotels. Sadly, he was unable to rekindle his creative fires. When a recurrent ear infection became serious several years later, meningitis set in, and Oscar Wilde died on November 30, 1900.

Numerous books and articles have been written on Oscar Wilde, reflecting on the life and contributions of this unconventional author since his death over a hundred years ago. A celebrity in his own time, Wilde’s indelible influence will remain as strong as ever and keep audiences captivated in perpetuity.

Сюсако Эндо
"Море и яд"

Перевод с японского П. Петрова
Предисловие С. ГутерманаХудожественное оформление Б. Пашкова
Издано издетельством ЦК ВЛКСМ "Молодая гвардия"
1964 год

"Море и яд" - это суровый, по-своему беспристрастный рассказ об одном из преступлений против человечности, совершённом японскими милитариствами в годы второй мировой войны. Одна из наиболее ценных сторон этой повести заключается в постановке вопроса об ответственности исполнителей, покорно исполнявших жестокие, бессмысленные, бесчеловечные распоряжения горстки военных - об ответственности тех, кто не поддерживает, но и не протестует, предпочитая молча следовать чужой воле, чтобы впоследствии годами убеждать себя в безвыходности сложившейся однажды ситуации, искать успокоения для собственной совести и никогда его не находить.
В повести "Море и яд" нет попыток фрейдистского или иного подобного истолкования характеров персонажей, нет попыток нарисовать какую-то картину - страшную, захватывающую, вызывающую отвращение или какое-либо другое чувство. Это описание ситуации - одной из многих. Людей - таких, каких миллионы в каждой стране, тысячи - в каждом городе, сотни - на каждой улице. И дело не в том, что место действия повести - Япония. С тем же успехом можно было бы поместить персонажей в любую страну Европы - в их поведении ничего бы не изменилось. Не одни японцы во время второй мировой сжигали людей заживо, разрабатывали биологическое оружие и упражнялись в приёмах штыкового боя на пленных. Японец написал о том, что происходило в его стране. Как Зофья Посмыш написала о своей, как десятки писателей писали о тех государствах, в которых проживали сами. Это не книга о том, какие преступления совершаются в Японии. Это повесть о том, что случалось и случается везде. И описанные Сюсаку Эндо события не закончились в связи с тем, что закончилась вторая мировая война.

... Интересна и композиция повести: начинается "Море и яд" с пролога, написанного от первого лица, в котором речь идёт о самом обычном клерке, который, переехав в новый район, ищет врача - он нуждается в регулярном проведении определённой процедуры, так как у него обнаружили лёгочную каверну - полость, возникающую в органе при разрушении его тканей патологическим процессом (преимущественно в легких при туберкулезе). При чтении пролога возникает стойкое ощущение, что и в дальнейшем речь будет идти именно об этом персонаже, но вдруг повествование начинает вестись от третьего лица, временные границы смещаются резко назад и всё внимание переключается на Сугуро - врача, у которого и начал лечиться вышеупомянутый клерк. Военная Япония, больница при институте, два профессора, которые ведут борьбу за должность декана, практиканты, одним из которых и является Сугуро, люди, больные туберкулёзом и - эксперимент. Над военнопленными. По сути - акт фашизма в чистом виде, прикрытый рассуждениями о научных целях, якобы преследуемых профессором и доцентом института. И три человека - медсестра, студент-медик и сам Сугуро, у каждого из которых свои причины участвовать в этом. А ещё - американский солдат, который погибнет под скальпелем. Никого не будет забоить, чувствует ли он боль, действует ли эфир... никто не будет его спасать. Три часа пополудни.
До того, как наступило утро.
... Всех участников эксперимента впоследствии будут судить и приговорят к разным мерам наказания - за рамками повести.
Профессор покончил с собой вскоре после процесса. Восемь человек были приговорены к многолетнему заключению, трое получили два года каторжных работ. К последним принадлежит и Сугуро.
Читатель собирает повесть, как мозаику. Мозаику, часть которой занимает море...
"Ты, небо, тихо сыплешь хлопья белой ваты..."
Я не стану делать выводов, заключений или чего-то тому подобного. Не стану писать о впечатлениях, о собственных размышлениях по поводу этой книги.
Я не стану делать многого.
И главное - не предложу вам прочесть.
Не "потому, что...". Захотите - сделаете это сами. Без моих рекомендаций.

Я не из тех людей, кто доверяет всем и каждому.
Более того: я не из тех людей, чьё доверие получить легко.
Стоит ли удивляться тому, что я не доверяю тем, кого знаю мало, и тем, кого не знаю вообще?
Моё доверие стоит дорого.
Но я его и не предлагаю - никому.
Его получают те, кто согласен за него заплатить. Заплатить ровно столько, сколько оно стоит.
Кстати, именно по этой причине я ни от кого не требую доверия.
Я не прошу того, что не солгасна по первому требованию предоставить сама.
Я считаю, любое доверие нужно для начала нужно заслужить. И отнюдь не парой неопределённого характера улыбок.
Тем, кто ещё не усвоил эту простую истину обо мне, советую сделать это поскорее - чтобы не разочаровываться потом.
Я очень и очень осторожно выбираю тех, кому оказываю доверие. Я очень и очень точно знаю, с кем я могу позволить себе роскошь быть открытой. Не стоит рассчитывать на то, что фактор "мы знакомы лично" автоматически означает, что я испытываю к вам доверие. Это вообще не играет роли.
Я могу встретить человека и сразу понять, что доверяю ему, а могу общаться с кем-то годами - и не испытывать даже малой толики доверия.
Я - это я. А ваши желания и фантазии относительно того, какой вы хотели бы, чтобы я была - оставьте, пожалуйста, при себе. Я принимаю конструктивную критику, а не капризы и пожелания каждого, кто счёл, что имеет на них хоть какое-то право.
И вот ещё что: да, я всегда вежлива с окружающими. И, знаете, вот сюрприз - не считаю это недостатком. С чем вас и поздравляю. Кого не устраивает этот факт - прошу покинуть меня прямо сейчас. Опять же: чтобы не разочаровывались потом.
Я всё сказала.

Интересно, что с нами будет, если мы снова начнём этот круг, а, beloved?
Иногда мне кажется, что я начинаю медленно, но верно сходить с ума.
Ты вернулась раз, ты вернулась второй, ты вернулась в третий...
... В такие минуты я знаю, что делать. Я просто останавливаюсь. Не на пути - в размышлениях на эту тему. И продолжаю работать над собой.
Ещё столько мантр не прочитано. Ещё столько мантр не произнесено. Ещё столько вещей не сделано. Мне есть куда идти.
Нам есть куда идти.
Каждому. Так что - вперёд.

Снег - он завораживает меня так, как не может ни один человек. Мне кажется, если я сделаю хотя бы один шаг - я исчезну. Растворюсь. Растаю среди прозрачно-хрупких снежинок. И вместе с тем - не в состоянии не сделать этого шага. Я танцую в абсолютной пустоте...
Снег, снег, снег - снег повсюду. Временами он напоминает мне пепел. Саламандра сгорела, родился феникс, феникс сможет сгореть сотни раз, не сгорев ни разу... Сердце-саламандра мертво уже очень давно. Гораздо дольше, чем можно вообразить. Четыре сезона мелькнуло с тех пор, как не стало во мне саламандры - только синее пламя и красный огонь остались, как воспоминание... о ней ли? Не так уж и важно.
Снег похож на горсточки праха. Снег напомнил цветенье жасмина. Подари мне жасминовых цветов, anata! Среди ночи, сейчас - подари мне...
... я прошу целый мир. Я отдам сто миров за один только этот... Подари мне жасмин.
Снег, снег, пепел... Я иду по ночным улицам смутно-знакомого города - кто я?.. Сколько мне лет? Как звучит моё имя?
Зимой я не верю никому и ни в чьи обещанья. Зимой... уже наступила зима?..
Моё время меряется другими мерками...
Впрочем, это... неважно? Конечно.
Свечи, свечи, свечи вокруг... Кто пролил парафин на замёрзшие руки? Гобелены, гобелены, гобелены...
Я люблю снег.
Я люблю, когда ты танцуешь...
Танцуй, Сарасвати!
Наступила зима...

Лечи меня глинтвейном, Нефрит. Я чувствую себя Укитаке в воображении Кёраку из фанфика "Быть вместе". Подразумеваю всего одно предложение, но как подходит!
Неважно.

Вставать в 6.
Встречать Сорату.
Эх.
Где моя юность?..